Говорят дети

Когда Ляле было два с половиной года, какой-то незнакомый спросил ее в шутку:
— Ты хотела бы быть моей дочкой?
Она ответила ему величаво:
— Я мамина и больше никовойная.

Однажды мы с Лялей гуляли по взморью, и она впервые в жизни увидела
вдали пароход.
— Мама, мама, паровоз купается! — пылко закричала она.

— Мама, закрой мою заднюю ногу!

— Папа, смотри, как твои брюки нахмурились!

— Бабушка! Ты моя лучшая любовница!

— Ой, мама, какие у тебя толстопузые ноги!

— Наша бабуля зарезала зимою гусей, чтоб они не простудились.

— Мама, как мне жалко лошадок, что они не могут в носу ковырять.

— Бабушка, ты умрешь?
— Умру.
— Тебя в яму закопают?
— Закопают.
— Глубоко?
— Глубоко.
— Вот когда я буду твою швейную машину вертеть!

 

Басом:
— Баба мылом морду моет!
— У бабы не морда, у бабы лицо.
Пошла поглядела опять.
— Нет, все-таки немножечко морда.

 

— Вы и шишку польете?
— Да.
— Чтобы выросли шишенята?
Окончание «ята» мы, взрослые, присваиваем только живым существам: ягнята, поросята и проч. Но так как для детей и неживое живо, они
пользуются этим окончанием чаще, чем мы, и от них всегда можно слышать:
— Папа, смотри, какие вагонята хорошенькие!
Сережа двух с половиною лет впервые увидел костер, прыщущий яркими искрами, захлопал в ладоши и крикнул:
— Огонь и огонята! Огонь и огонята!

 

— Обо что ты оцарапался?
— Об кошку.

 

Лялечку побрызгали духами:
— Я вся такая пахлая,
Я вся такая духлая.
И вертится у зеркала.
— Я, мамочка, красавлюсь!

 

Юра с гордостью думал, что у него самая толстая няня. Вдруг на
прогулке в парке он встретил еще более толстую.
— Эта тетя заднее тебя, — укоризненно сказал он своей няне.

 

— Мама, ведь правда, домовых нет, а есть только домоуправы?

 

— Володя, знаешь: у петуха нос — это рот!

 

— Вовка меня по-деревянному сегодня обозвал.
— Как это?
— Он сказал: сучка.

 

Жена филолога ласкает четырехлетнего сына:
— Ах ты, мусенька, дусенька, пусенька.

Сын:
— Мама, не кривляй русский язык!

 

— Как же ты упал с кровати?
— А я ночью спал-спал и на себя не смотрел, а потом посмотрел на кровать и вижу: меня там нет.

 

Неистребимая страсть к похвальбе.
— А мой папа храпеть умеет!
— А у нас на даче столько пыли!

 

Соседский Саша так гордился живущими в его постели клопами, что пятилетний Антоша Иванов заплакал от зависти:
— Хочу, чтобы у меня были клопы!

 

— Тетенька, вы очень красивая.
— Да что же во мне красивого?
— Очки и тюбетейка.

 

— Папа, какие милиционеры смешные! Он мне говорил вы, как будто меня несколько!

 

Вырвали зуб.
— Пусть он теперь у врача в банке болит!

 

Владику было полтора года. Ему прочитали басню «Ворона и Лисица» и показали иллюстрацию к ней. Он пожалел несчастную ворону, которая осталась без сыра. Когда через две-три недели к завтраку был подан голландский сыр — любимое лакомство Владика, — он побежал за книжкой, отыскал тот рисунок, где изображена ворона с открытым клювом, и, тыча вороне сыр, стал приговаривать:
— На, ворона, кушай сыр, кушай!

 

В детском саду воспитатель показывает детям картинку. На картинке изображен мальчуган, который убегает от разъяренного гуся; вдали домик, окруженный деревьями.
Пятилетняя девочка берет указку и сильно стучит по домику.
— Я стучу, — поясняет она, — чтобы мальчику скорее открыли, а то его гусь укусит.

 

Сын учителя, пятилетний Валерий:
— Пушкин сейчас живет?
— Нет.
— А Толстой?
— Нет.
— А живые писатели бывают?
— Бывают.
— А их кто-нибудь видел?

 

Меня знакомят с пятилетней Ириной.
— Это, Ирочка, писатель Чуковский.
Та спрятала руки за спину и засмеялась, как человек, хорошо понимающий шутку.
— Чуковский давно умер.
Когда же меня пригласили к столу, она окончательно уличила меня в самозванстве:
— Ага! Разве писатели кушают?

 

Мать Леонида Андреева рассказывала мне, что, когда ему было три года, он однажды, ворочаясь в постели, пожаловался:
— Я — на один бок, я — на другой бок, я — на третий бок, я — на четвертый бок, я — на пятый бок — все никак не могу заснуть.

 

Мама сказала пятилетнему Леве, что вернется домой, когда вот эта стрелка будет здесь (и показала на стенных часах). Лева остался один. Ждал, ждал — не выдержал, взобрался на стул и перевел стрелку, — в твердой уверенности, что тем самым ускоряет возвращение мамы.

 

— Я хочу жениться на Володе, — говорит маме четырехлетняя Лена.
— Но ведь ты на целый год его старше.
— Ну так что! Мы пропустим один день моего рождения и сравняемся.

 

Двухлетнюю Сашу спросили:
— Куда ты идешь?
— За песочком.
— Но ты уже принесла.
— Я иду за ещём.

 

Мать причесывает четырехлетнюю Люду и нечаянно дергает ее волосы гребнем. Люда хнычет, готова заплакать. Мать говорит в утешение:
— Терпи, казак, атаманом будешь!
Вечером Люда играет с куклой, причесывает ее и повторяет:
— Терпи, коза, а то мамой будешь!

 

— Почему это — радуга? Потому что она радуется, да?

 

— Собака пасть разинула, а потом зазинула.

 

— Видишь, как я хорошо приудобился.

 

— Мама сердится, но быстро удобряется.

 

Бабушка Ани Кокуш сказала ей с горьким упреком:
— Ты недотёпа.
Аня со слезами:
— Нет, дотёпа, дотёпа!

 

— Я тебя тоже не очень навижу.
Вообще всякое «не» обижает детей:
— Ненаглядная ты моя!
— Нет, наглядная!
Я сказал на Кавказе двухлетнему загорелому малышу:
— Ух, какой ты стал негритенок.
— Нет, я гритенок, гритенок.

 

Вера Фонберг пишет мне из Новороссийска о следующем разговоре со своим четырехлетним сыном:
— Мама, баран — он?
— Он.
— Овца — она?
— Она.
— А почему папа — он? Надо бы пап, а не папа.

 

— Это у Муси если, — царапина, а я мальчик! У меня царап!
От четырехлетней Наташи Жуховецкой я слышал:
— Пшеница — мама, а пшено — ее деточка.

 

— Червячее яблоко.
— Жмутные туфли.
— Взбеситая лошадь.
— Дочкастая мамаша.
— Зоопарченный сторож.
— Грозительный палец.
— Пугательные сказки.
— Сверкастенький камушек.
— Молоконная кастрюля.
— Какой окошный дом!
— Какой песок песучий!
— Вся кровать у меня крошкинная.
— Что ты мне даешь слепитые конфеты?
— Зубовный врач.
— У нас электричество тухлое.
— Жульничная я, все равно как мальчишка.
— Брызгучая вода.
— Насмарканный платок.
— Лопнутая бутылка.
— Ты, мама, у меня лучшевсехная!
— Это рыбижирная ложка?
— Я не хочу эту сумку: она вся дыркатая.
— Этот дом высокей нашей почты.
— Почему у ящерицы людины пальцы?
— Наше радио очень оручее.
— Уж лучше я непокушанная пойду гулять.
— Исчезлая собака.
— Клевачий петух.
— Раздавитая муха.
— Креслые ноги.
— Махучий хвост.

 

Недавно мне сообщили о маленьком Юре, которого взрослые назойливо спрашивали:
— Чей ты сын?
Вначале он всякий раз отвечал:
— Мамин и папин!
Но потом это ему надоело, и он создал более краткую формулу:
— Мапин!

 

С. Изумрудова сообщила мне такой замечательный разговор двух четырехлетних девиц:
— А я твоего петушка спря-та-ю (очень протяжно).
— А я отыскаю.
— А ты не отыскаешь.
— Ну, тогда я сядаю и заплакаю.

 

— Кочегарка — жена кочегара?
— Судак — это которого судят?
— Начальная школа — это где начальники учатся?
— Раз они пожарные, они должны делать пожар, а тушить пожар должны тушенники!
— Почему сверчок? Он сверкает?
— Почему ручей? Надо бы журчей. Ведь он не ручит, а журчит.
— Почему ты говоришь: тополь? Ведь он же не топает.
— Почему ты говоришь: ногти! Ногти у нас на ногах. А которые на руках — это рукти.
— Почему ты говоришь: рыба клюет? Никакого клюва у ней нет.
— Почему разливательная ложка? Надо бы наливательная.
— Почему перочинный нож? Надо бы оточительный. Никакие перья я им не чиню.

 

Мать рассердилась и сказала трехлетнему Ване:
— Ты мне всю душу вымотал!
Вечером пришла соседка. Мать, разговаривая с нею, пожаловалась:
— У меня душа болит.
Ваня, игравший в углу, рассудительно поправил ее:
— Ты сама сказала, что я у тебя всю душу вымотал. Значит, у тебя души нету и болеть нечему.

 

Леночка Лозовская (четырех с половиною лет), увидя утят, воскликнула:
— Мама, утки утьком идут!
— Гуськом.
— Нет, гуси — гуськом, а утки — утьком.

 

доступна ему).
— Черт знает что творится у нас в магазине, — сказала продавщица, вернувшись с работы.
— Что же там творится? — спросил я.
Ее сын, лет пяти, ответил наставительно:
— Вам же сказали, что черт знает, а мама разве черт? Она не знает.

 

Дядя дал Леше и Бобе по бублику.
Леша. Спасибо.
Дядя. Не стоит.
Боба молчит и не выражает никакой благодарности.
Леша. Боба, что же ты не скажешь спасибо?
Боба. Да ведь дядя сказал: не стоит.

 

— И почему перчатки? Надо пальчатки.

 

Четырехлетняя Оля, привезенная матерью к тетке в Москву, долго смотрела на нее и на дядю и наконец, во время чаепития, разочарованно и очень громко воскликнула:
— Мама! Ты говорила, что дядя сидит у тети Анюты на шее, а он все время сидит на стуле.
К сожалению, осталось неизвестным, что сказала при этой оказии мать.

 

Помню, как очаровала меня двухлетняя Ира, которая с великолепной находчивостью прибегла к очень тонкому маневру, чтобы замаскировать тот обидный для ее самолюбия факт, что она умеет считать лишь до двух.
Отец дает ей ложку и спрашивает:
— Сколько у тебя ложек?
— Одна.
Дает другую:
— Теперь сколько?
— Две.
Дает третью:
— Теперь сколько?
— Много.
— Нет, ты скажи.
Ира с преувеличенным выражением брезгливости отодвигает от себя третью ложку:
— Возьми, она грязная!

 

Гуляя с теткой по улице, мальчик двух с половиною лет останавливается у книжного киоска.
Продавец спрашивает:
— Умеешь читать?
— Умею.
Мальчику дают книгу:
— Читай.
Он, подражая бабушке, хватается внезапно за карман:
— Я забыл дома очки.

 

— Мы ходим на прогулку, — мы прогульщики!
Четырехлетний Игорь, впервые вылепив снежную бабу без помощи взрослых, с гордостью заявил окружающим:
— Эта баба совсем беспомощная!

 

Алена, пяти с половиною лет, стала как-то распекать своего деда:
— Что у тебя в голове? Сено?! А если мозги, так уж очень недодумчивые!
А дед, вместо того чтобы пристыдить грубиянку, стал громко восхвалять (в ее присутствии!) выдуманное ею словцо:
— Как выразительно, как метко: не-до-дум-чи-вые!
И тем доказал, что мозги у него и в самом деле обладают тем свойством, какое в них отметила Алена.

 

Четырехлетняя Лида Григорян, для которой сплели венок из одуванчиков, увидела такой же венок на подружке:
— У нас венки одинаковые, желтого размера!
И вот еще пример такого же своеобразного отношения к логике:
— У тебя большой шар, а у меня красненький.

 

— Мама, что это радио говорит: война, война! Что это такое — война?
— Это когда враги нападают на мирную страну, убивают людей, поджигают города, села, деревни.
Анка снимает радио.
— Куда ты понесла радио? Поставь на место!
— Несу на помойку.
— Зачем?
— Чтобы не было войны!